Acousmata

Глен Редс рос странным ребенком. Общение со сверстниками у него не заладилось почти сразу: лет в пять Глен попал на полтора месяца в больницу, и все его связи с внешним миром на этом оборвались. На несколько лет ему запретили поднимать вещи тяжелее зубной щетки, не говоря уже обо всех этих мальчишеских проказах: преследование девчонок с брызгалками и рогатками, игра в футбол в подворотнях, зимние катания с горок, обустройство секретных баз на деревьях неподалеку от дома…

Долгие месяцы единственными друзьями Глена были старые книги, хранившиеся дома даже в самых неожиданных местах, и телевизор. Этот мир грез постепенно рос вокруг него. Радужные переплетения образов из телевизора и книг о приключениях и страданиях, о туманностях и квазарах, о кварках и глюонах, о доблести и предательстве затягивали непрозрачной пеленой тот мир, в котором он обитал раньше.

И вот, когда пришел, наконец, долгожданный день возвращения в мир, который многие так опрометчиво называли «реальным», Глен понял, что реального в нем ничего, собственно, и нет. Этот мир показался ему каким-то уныло-предсказуемым и серым. В те времена Глен старался рассуждать «по-взрослому» и даже придумал целую теорию, согласно которой ему не стоило возвращаться. В общем-то, теория сводилась к тому, что «реальный» мир — это результат притворства всех, кто его населяет: одни люди притворяются, что им не безразличны другие; другие — что им не безразличны какие-то занятия; а третьи вообще притворяются, что управляют миром и не дают ему развалиться. И так до бесконечности, вранье-вранье-вранье… Тогда Глен составил себе подобие расписания или инструкции: когда, куда и, главное, зачем необходимо выходить в мир единолично претендующий на реальность. И годы благополучно потянулись дальше.

Но самое интересное происходило, когда Глену все-таки приходилось контактировать с миром «больших иллюзий», как он его называл. Его самые яркие впечатления были связаны с моментами «нереальности», которые с возрастом наступали реже и были не такими яркими. Обычно это происходило после сна. В такие моменты Глену казалось, что язык его распух и не дает ему говорить, тело становилось ватным и с трудом поддавалось контролю. Не менее интересные метаморфозы происходили и с другими людьми. Глен переставал их понимать, он конечно знал, что они говорят определенные фразы на его родном языке или даже обращаются к нему, но голоса их не вызывали ничего кроме гулкого эха в голове. Но что было еще более удивительным, все были в панике. Вернее, все занимались повседневными делами так же, как всегда, но Глену казалось, что он часами стоит на одном месте, а все вокруг в панике бегают и заканчивают неотложные дела, будто куда-то опаздывают. Именно тогда Глен понимал, что внутри него живут двое: Глен Редс младший, который только проснулся, натянул на свое тело майку, штаны, надел тапки; и Глен Редс старший, для которого это тело было не совсем знакомым. Глен-старший иногда просыпался, окидывал происходящее вокруг взглядом сонных глаз, удивленно понимал, что видел всё это не один раз на протяжении миллионов лет, и благополучно засыпал дальше.

В такие моменты жизнь представлялась Глену широким шоссе, по которому люди носятся влево — вправо за своими мечтами. А он стоит на обочине и ждет, когда выдастся хороший момент, что бы перебежать на другую сторону. И когда он побежит, то будет слышать за своей спиной яростные крики: «самоубийца», «идиот, куда ты лезешь?», «дурак, не лезь поперек дороги, поезжай как все!». Но это особенно не волновало Глена, ведь он видел цель своего путешествия: бескрайний синий океан, переходящий на горизонте в небо, по которому спускается уставшее красное солнце. И кто знает, сколько еще таких шоссе предстоит перебежать ему на своем пути, и встретит ли он, наконец, попутчиков…